Мир стал таким многогранным. Раньше вот – есть на вечер хлеб и свеча: съел, задул, все дела. Радость и тоска были так же далеки друг от друга, как голод и сытость. А теперь то ли хорошо тебе, то ли тошно – хрен ведь поймешь. Запиваешь лёгким алкоголем – значит, хорошо. Заливаешь в себя тяжелый – тошно. Это как моторное масло: с годами в двигателе собираются отложения, и минеральное масло больше не в силах их смыть. Машина утратила мощь и прыть, а спасительное синтетические масло, хоть и выскоблит все отложения, но, предварительно очистив себе «дорогу», будет вытекать из разъетых щелей. И вот шагает человек-двигатель, не в силах справиться с дилеммой: то ли дальше поддерживать ровный спокойный шаг свой, то ли взлететь на восковых крыльях, но сгореть. А потом всё равно придут эти гибридные монстры, эти холёные электромибили. И научатся же, сволочи, взлетать на электрических своих крыльях. И сила у них будет от подачи тока. И душа.

 
Rosetta

Растираю толщу подошв
по тугой и смолистой ночи.
Ты же этого от меня ждёшь?
Ты же этого от меня хочешь.

Я не агнец, каким был встарь,
утерявшим тропу до паства.
Я сгрызаю солёную сталь,
оковавшую мне запястья.

Легионы мёртвых комет
унесло в беззвёздную пустошь.
Посмотри: я мертвею вслед,
лишь едва ты меня отпустишь.

Если хочешь, как в масло нож,
врежусь в землю ударом молний.
Ты же этого от меня ждёшь?
Ты же это обо мне запомнишь.

Вылетая в застрельный ряд,
не войны ожидая, но мира,
сто затраченных жизней подряд
примеряю победы Пирра.

Воскресаю, встаю на твердь,
дабы крест донести средь прочих.
Мне нисколько не страшно гореть,
потому что ты этого хочешь.

Фото: ESA/Rosetta/NAVCAM

 

Как

Если зовёшь, то на шаткий карниз.
Шаг ли послышится – за порог.
Если врезаешься, то в висок.
Cтоит опомниться – комом вниз.

Начерно, набело, под запрет,
чтобы самой пережить едва,
как же тебя мне на раз-два
выкурить, выжечь, свести на нет…

 

Если ты подворачиваешь штанишки,
значит, жизнь тебе не давала в рожу.
Или, может, давала, но всё же
надавала не так, чтобы слишком.

Вот шагаешь ты вдоль по бульвару
со стаканчиком из картонки,
и в сторонку отходят подонки,
не дохнув на тебя перегаром.

Потому что ты без передышки
лезешь вон из обветренной кожи,
крепко держишь судьбины вожжи
и с утра подвернул штанишки.

 

Опознай меня по кусочкам,
собери и отдай земле.
Между нами поставлена точка.
Дворник алый отмоет след.

Грузовик не спеша оттащат
и Шарли разнесут по ларькам.
Я тебе не зашила кармашек:
так теперь и пойдёт по швам.

 
20160320_173826

Рыхлую тень отбросив,
я продвигалась вперёд.
Стыла сырая проседь,
ровно ушла под лёд.

Вдруг я тебя узнала
в душной толпе бродяг.
Шло восьмого начало.
Тьма водружала флаг.

Месяц свалился набок,
хитрый скосил прищур.
Звёзд безучастный табор
выцвел на перекур.

Все отвернулись нахрен:
ты, мол, сама реши.
Стала трухой и прахом
сыворотка души.

Я же тебя отпускала
на расстояние рук.
Шло восьмого начало.
Тьмы растекался круг.

Контур мой, не замечен,
скрылся иглою в стог.
Ты собирал в тот вечер
невозвращенцев полк.

 

Люди-хэштеги спешат домой
сгусток тревоги тайком заесть.
Люди-хэштеги за бахромой
прячут полузабытую жесть.

Значит, она всё еще лежит.
Значит, её никому не сбыть.
Тронешь: как дикая завизжит
и продолжает скулить и выть.

Люди-хэштеги меняют расклад,
переступая за страх и стыд.
Громко трубят про кромешный ад,
что бахромою парадной скрыт.

Только не гнётся корявая жесть,
если сошла за чужую беду.
Люди-хэштеги спешат заесть
сгусток тревоги у всех на виду.

 

Я сейчас вдруг хлобысть и поняла, что среди мужчин становится всё больше особей с ярко-выраженной тонкой природой. То есть ради бога, с ней всё хорошо, но как же она порой изливается наружу, такая откровенная изнанка. Сопливая текучка интеллигентно-бледной души.

Вот нормальный мужик остановился, поделился в социальной сети песней и пошёл дальше, почёсывая бок. Хорошая песня. Под настроение. Поделился. Забыл. Снова встал, сфотографировал цветущее дерево или пруд. Скупо приписал что-нибудь. И пошёл дальше. Читаешь и так и ощущаешь запах мятой травы под подошвой автора. А мужская особь версии 3.0 мало того, что растратила всё имеющееся и добавочное время на подбор фильтров к отснятой фотографии, так еще и что-то ностальгично-интригующее приписала. И вот изнанка уже не просто изливается тонкой струйкой на случайных жертв, она аж вываливается наружу в полуобморочном исступлении от переизбытка собственной утончённости и с лёгким налётом недосказанности, как корица в капучино особи.

Хочется подойти, дать по губам. Особь их, кстати, уточкой складывать умеет. Умеет, но не делает. Но умеет. Вот даёшь ты ей по губам, говоришь: иди, мол, съешь вяленой рыбы, наконец. Ты же мужик. Недогладь хотя бы однажды свою рубаху. И хватит меня во всём понимать.

Но не получается вот таких конструктивных диалогов. Особь упоённо удаляется по рассветному полю навстречу своей мечте. И кадр замедленный. Музыка приглушается. Стоп мотор.

 

В детстве мы забавлялись с сестрой, придумывая себе ролевые игры и тем самым скрашивая наши скупые постсоветские будни в панельной оболочке. Я хватала её за воротник, одним рывком придавливала к стене и жёваным тоном вынуждала сознаться, «кто её нанял», как в лучшем жанре VHS-классики с пиратским переводом. Она обычно мямлила что-то в ответ, отлично вживаясь в роль жертвы Ван Дамма или Сигала, как и положено сестре, которая младше аж на пять лет. Я всегда добивалась своего: она сливала мне всю информацию о контрабандном товаре и выводила меня на след мафии. И снова зло повержено. Всё было так просто и понятно. Без оттенков и скрытых прослоек. Из кухни пахло куриным бульоном. И сразу становилось так хорошо. И были у нас мир да любовь.

 

Числа

Четырнадцать, сорок один, пятьдесят.
Нет, это не телефон моего приятеля.
Если кто-то и вправду за нас был распят,
не сработало: мы по новой спятили.

Шестьдесят, девяносто пять, двести три.
Это не мои счета за воду и электричество.
Если правда – твоя, за неё хоть умри:
у одних – зачтётся, у других – вычтится.

Триста, пятьсот восемнадцать, семьсот.
Кто летел к родным, кто хотел поужинать.
А в душе у меня всё скребётся кот,
потому что с утра ты слегка простуженный.