Марка

Ты подарил мне пасхальную марку.
Редкую, коллекционную.
Так и стоял у порога:
взгляд щенячий, душа наизнанку,
цветущие клементины в горшке.
И эта самая марка
на раскрытой твоей ладони.
Дело тут, говоришь, такое:
дерево пустит корни
и пересадим в горшок побольше.
Это было весной
без пяти минут позапрошлой:
Марку я спрятала в книгу,
одну из своих сотен.
Ты остался и клял: сбереги,
судьба не напрасно сводит.
Я потом тебя пару раз
видела в переходе.
Милый, не оборачивайся, беги:
ты теперь свободен.

Мне бы в почтовый ящик
закинуть письмо
с пасхальной маркой
из тёплой твоей ладони…
Только ни адреса твоего,
ни книги уже не помню.

 

Броши

В моём далёком детстве я любила наблюдать, как папа рисует на перламутровых брошах лесные пейзажи. Он их потом продавал на художественных ярмарках экзотическим для того времени туристам с Запада. Броши были диаметром не больше и половины мизинца, а миниатюрные лесные виды казались оттого волшебными. В процессе написания этих маленьких картин единственный в комнате свет настольной лампы служил им солнцем. В этой тёмной Вселенной папиной мастерской я ощущала себя великаном, с тоской заглядывающим в мир, в котором он – увы – не может уместиться. Папа часто рисовал ели. Он брал кисть со сплющенной обоймой и вкрапливающими движениями осторожно наносил хвою на ветви. А потом он переворачивал кисть и заостренным деревянным кончиком снизу вверх смело высекал в краске ствол. Из под масляной хвои он светлел тонкой линией перламутра.

Прошло, наверно, лет двадцать. Ели окружали меня повсеместно. Их запах и присутствие были обычной составляющей жизни. До того привычной, что однажды они отступили в однородное пространство, дав о себе забыть. Но сейчас смотрю на опушку леса из окна автобуса, а ели вдруг такие монолитные, как исполины. Стволы в лучах зенитного солнца мерцают перламутром. И мне кажется, что меня сжало во сто крат, и я потерялась в этом необъятном волшебном мире. А за его изящным бронзовым обрамлением кто-то огромный наблюдает за тем, как зеленеет хвоя, и птицы застыли налету.

 

Game over

Разве это не прекрасно: едва вылез из шорт и маек с тропическими принтами, как уже бежишь на Октоберфест и по пути заглядываешься на вывешенные в витринах рождественские игрушки. Такое ощущение, что просто страшно ничего не праздновать, что остановись ты бежать, и твою дополненную реальность накроет мрачным пиксельным «Game over».

В детстве я играла в «Супер Марио». Там были каменные столбики, а между ними – восьмибитная, но вполне себе огнедышащая лава. Нужно было ловко перепрыгивать, чтобы выжить. Притом прыгать так, чтобы не разогнаться слишком сильно и со следующего столбика не упасть по инерции в очередную пропасть.

Как-то вот так: лето – Октоберфест – Рождество. Там на одном промежутке после этих столбиков проносится в горизонтальном направлении лифт, а внизу дышит жаром протянувшийся на весь экран февраль. Нужно осторожно запрыгнуть на платформу лифта и пройти вперёд, пока у самой пропасти тебя не настиг страшный и пучеглазый гриб. А бывали еще секретные пути за «кирпичное обрамление» мира: выбиваешь на удивление прочной и живучей головой потолок, перелезаешь и проходишь поверху почти весь путь. Прямо и надёжно. И хотя не набираешь ни очков, ни опыта, уровень тем не менее пройден.

Просто у игры такие правила: стоять на месте сродни гибели.

 

9/11

Лучше тебе ничего не знать.
Концы в воду: всё шито-крыто.
Смени тариф и проведай мать.
Включи антивирусную защиту.

Сверни в драгстор за первым углом.
Отдай рецепт, свали на погоду.
У тебя ретрокар и кредит на дом.
Сегодня вторник. Иди, работай.

 

Полумёртвых сбивают с ног
перепуганные полуживые.
Кроет раны свои полубог,
получеловеческие, ножевые.

Я сложу для тебя из зеркал
преломление за пространство,
где никто бы тебя не искал,
одолённый своей полустрастью.

Но и ты меня не ищи
среди без вести полупропавших.
Я ломаю о собственный щит
полумеры захваченной башни.

Я пойду на неё стремглав,
без заминки и безвозвратно,
чтобы скупщики полуправ
не настигли тебя внезапно.

Соберись. Никого не жди.
Посмотри на меня напоследок.
Самозваные полувожди
набирают терновых веток.

Полумёртвых сбивают с ног
перепуганные полуживые.
Кроет раны свои полубог,
получеловеческие, ножевые.

 

Омега

Он выдает себя за меня.
Человек, говорит, человеку – волк.
И есть в этом, видимо, некий толк.
Зрелые волки защищают стаю от чужаков.
Носят еду для своих стариков.
Мерятся волки не силой, но волей.
Омега отстал. Он ослаб и болен.
У него под лопаткой сочится кровь,
но он поскулил и смолк.

Человек, говорит, человеку – волк:
списан, брошен и одинок.
Есть в этом, видимо, некий толк.
Я стою на краю, как дорожный знак,
запорошенный прошлогодним снегом,
как юродивый или просто чужак,
да и звать меня больше уже никак.

Он себя выдаёт за меня,
ни привязываясь, ни кляня.
Сколько бы ты от себя ни бегал,
ты, говорит, тот самый омега.

 

Мир стал таким многогранным. Раньше вот – есть на вечер хлеб и свеча: съел, задул, все дела. Радость и тоска были так же далеки друг от друга, как голод и сытость. А теперь то ли хорошо тебе, то ли тошно – хрен ведь поймешь. Запиваешь лёгким алкоголем – значит, хорошо. Заливаешь в себя тяжелый – тошно. Это как моторное масло: с годами в двигателе собираются отложения, и минеральное масло больше не в силах их смыть. Машина утратила мощь и прыть, а спасительное синтетические масло, хоть и выскоблит все отложения, но, предварительно очистив себе «дорогу», будет вытекать из разъетых щелей. И вот шагает человек-двигатель, не в силах справиться с дилеммой: то ли дальше поддерживать ровный спокойный шаг свой, то ли взлететь на восковых крыльях, но сгореть. А потом всё равно придут эти гибридные монстры, эти холёные электромибили. И научатся же, сволочи, взлетать на электрических своих крыльях. И сила у них будет от подачи тока. И душа.

 
Rosetta

Растираю толщу подошв
по тугой и смолистой ночи.
Ты же этого от меня ждёшь?
Ты же этого от меня хочешь.

Я не агнец, каким был встарь,
утерявшим тропу до паства.
Я сгрызаю солёную сталь,
оковавшую мне запястья.

Легионы мёртвых комет
унесло в беззвёздную пустошь.
Посмотри: я мертвею вслед,
лишь едва ты меня отпустишь.

Если хочешь, как в масло нож,
врежусь в землю ударом молний.
Ты же этого от меня ждёшь?
Ты же это обо мне запомнишь.

Вылетая в застрельный ряд,
не войны ожидая, но мира,
сто затраченных жизней подряд
примеряю победы Пирра.

Воскресаю, встаю на твердь,
дабы крест донести средь прочих.
Мне нисколько не страшно гореть,
потому что ты этого хочешь.

Фото: ESA/Rosetta/NAVCAM

 

Как

Если зовёшь, то на шаткий карниз.
Шаг ли послышится – за порог.
Если врезаешься, то в висок.
Cтóит опомниться – комом вниз.

Начерно, набело, под запрет,
чтобы самой пережить едва,
как же тебя мне на раз-два
выкурить, выжечь, свести на нет…

 

Если ты подворачиваешь штанишки,
значит, жизнь тебе не давала в рожу.
Или, может, давала, но всё же
надавала не так, чтобы слишком.

Вот шагаешь ты вдоль по бульвару
со стаканчиком из картонки,
и в сторонку отходят подонки,
не дохнув на тебя перегаром.

Потому что ты без передышки
лезешь вон из обветренной кожи,
крепко держишь судьбины вожжи
и с утра подвернул штанишки.