Том Форд расстелил своему зрителю двустороннюю ткань с совершенно разными фактурами и орнаментами. Шить, говорит, буду. Резать и шить. Ткань без изнанки медленно оборачивается в полнометражный фильм «Под покровом ночи» (Nocturnal Animals) о выстраданной мести по книге Остина Райта «Тони и Сьюзан» 1993 года. Получив неожиданную посылку от бывшего мужа-писателя Эдварда (Джейк Джилленхол), главная героиня кинофильма Сьюзен (Эми Адамс) погружается в чтение высланной рукописи, всё сильнее отдаляясь от роскошной, счастливой жизни, которую сама себе слепила. Или напридумала.

Скажи мне, тебе больно? А вот так? Подай мне знак. Хочу, чтобы тебе стало больно. Потому что всё ещё люблю тебя. Потому что полон мести из любви к тебе. Между полночью и рассветом случилась жизнь. Отыграли ноктюрн, передали рукопись. Марка, адресат. Прошлое. Получай…

У Сьюзен роскошная жизнь. То ли в угоду себе, то ли назло бывшему мужу. У неё глаза матери. Так говорил Эдвард, когда они ещё не поженились. Мама не любила Эдварда, мама вообще не любила жизнь без доходчивой, заявленной цели и избыточных денег. Сьюзен боится сходства с ней. Она и замуж-то за Эдварда поспешно вышла, чтобы доказать маме, что она совсем другая. Как сын или дочь конченного алкоголика, которые никогда не напиваются, чтобы вдруг не разбудить вредоносный ген: Сьюзен не притрагивается к роскошной жизни, чтобы не сорваться. Хотя любит же она Эдварда от всего сердца. Ей не чужда искренность. Но Эдвард, талантливый писатель, мечется в поисках музы, а ген Сьюзен на фоне его исканий уже через два года все-таки берет вверх.

Так почти и двадцать лет прошло. Без Эдварда. В роскоши. Собственная галерея. Стерильный дом на дистанционном управлении, незаметная прислуга. Новый удачливый муж с молодой любовницей, взрослый ребенок. Мудрая подруга замужем за своим лучшим другом, открыто любящим мужчин, но не её. Жизнь течёт своим чередом. Только вот у Сьюзен глаза матери. А у той они всегда грустные. По крайней мере, чуткому Эдварду так казалось двадцать лет назад.

Эдварду больно, ведь Сьюзен тогда, с самого начала, не поверила в него. Все эти годы он вынашивал боль, чтобы однажды излить её в роман. В роман о совсем других людях, о совсем другой судьбе. А посвящает он его всё равно бывшей жене. Заворачивает рукопись и шлёт по заветному адресу — своему самому первому и, пожалуй, единственному важному читателю. Чтобы мстить. Себе, за то, что не в силах простить и забыть. Ей, за то, что тогда она не смогла поверить. За то, что разрушила семью, убила их зародившегося в утробе ребенка. А потом ушла.

Полуночники в романе Эдварда переживают страшную ночь, кончающуюся двумя жестокими убийствами: у героя забирают жену и дочь, а его бросают на свалке. Остановись читать, Сьюзен! Что ты почувствовала? Тебе больно? Подай мне знак. Правильно, читай между строк. Это всё, что нам осталось, Сьюзен, спустя двадцать лет: метафоры, метафоры, одни метафоры. Две смерти, где есть виноватые, но у правосудия рак лёгких — оно сейчас подохнет, и виноватые останутся безнаказанными, а боль без срока давности не получит никакого исцеления. Так давай же вершить суд сами, своими руками. Ты да я: я сделаю, а ты смотри. Это будет жестоко, но не отводи глаз.

Сьюзен и не отводит. Все эти годы она неосознанно жаждет мести. Его мести над собой. В своей галерее, наперекор холёным сотрудникам, она решается вдруг поверить в молодого и неопытного работника, хотя ещё вчера была готова его уволить. Потому что привыкла бросать, терять веру в человека, если он в безутешных поисках. Но душа её уже глубоко запущена, а жизнь прожита. Картины и экспонаты её галереи источают метафоры: ружья, которые вот-вот выстрелят, заколотые быки, призывы о мщении дико-большими буквами на пол-стены. Сьюзен — как загнанное животное, убежало, затаилось в высокой траве и исторгло из себя выношенное, выстраданное детище с ужасной мордой, гнетущим воем и цепкими клешнями. Сьюзен застеклила это чудище и окружила его белыми стерильными стенами галереи.

Двойной сюжет, двойная жизнь, двойное дно, идеально скроенные друг с другом так, что не замечаешь швов. Ткани сцен повторяют изгибы тел героев, изгибы их страданий и запоздалого раскаяния. Красная нить ювелирно сшивает гордость и предубеждение. Преступление и наказание. Любовь и месть. И только сами загнанные полуночники, так и не научившиеся действовать сообща, складка в складку, терпят поражение и встречаются лицом к лицу со смертью. Рукопись написана. Марка, адресат. Прошлое. Получай… Композитор Абель Коженёвский обдаёт кульминационные сцены безотрадной музыкой, как горячим паром. Он вдавливает зрителя в себя, толкая его к рефлексии. Крупный план последней сцены срывается в черноту титров, а за минуту до этого Сьюзен остаётся лишь малость из всего, что прочитано и прожито наяву: зарезервированный на двоих столик, неслучившаяся, но столь желанная спустя годы встреча и самая последняя страница, не вошедшая в рукопись.

«Под покровом ночи» (Nocturnal Animals) / UPI / США, 2016. Режиссер: Том Форд. В ролях: Эми Адамс, Джейк Джилленхол, Майкл Шеннон, Аарон Тейлор-Джонсон, Айла Фишер, Элли Бамбер, Арми Хаммер, Карл Глусман, Роберт Арамайо, Лора Линни.

 

Итоги

На моих ладонях чужая кровь.
На асфальте стынет чужая смерть.
Неживые сыны переживших отцов
ели утром хлеб, сберегая треть.

Не моя война на родной земле
пролегла окопами вдоль границ.
Ты, меня провожая, кричала вслед,
что у смерти не будет знакомых лиц.

Что никто за рекой не готов терять
горстку мира, который себе ваял.
Что сама река понесётся вспять,
и вернёмся все на круги своя.

Что вдвоём достроим у дома крыльцо,
выходящее с солнечной стороны.
Ты совсем не боялась чужой войны,
а у смерти твоё оказалось лицо.

 

«Ученик» Кирилла Серебренникова замыкает круг сложных нравственных вопросов, представляя чистому, еще не согрешившему подростку возможность нести в народ слово Божье. Но по прочтении Библии старшеклассник Вениамин (Петр Скворцов), юный и восприимчивый ко всему новому, становится фанатиком, чьё сознание заполнено буквальным смыслом писания, потому что никто вокруг так и не научил подростка толковать тексты. Веня обвиняет окружение в грехах и разврате, день за днём призывает людей к искуплению, а когда учительница биологии (Виктория Исакова), по-своему одолеваемая другими крайностями, вступает в противостояние фанатичным учениям, а его же одноклассник (Александр Горчилин) начинает проявлять к нему нездоровые по понятиям Вени чувства, самозванный мессия решает принять далеко не христианские меры.

Если ты боишься сделать что-то неправильно — к примеру, не так собрать велосипед — то прибегаешь к инструкции. Твой велосипед пошагово приобретает потенциально заложенную в себе форму по тому же сценарию, как формируется будущий образ, уже заложенный в генетическом коде каждой отдельной клетки. Возможность становится реальностью, потому что ты всё сделал так, как прописано.

Выбирать иной путь зачастую страшнее. Он подразумевает рискованную импровизацию с твоей стороны и большую затрату сил. Да и зачем изобретать новый велосипед, если можно собрать его так, как это уже предусмотрели до тебя?

ucenik-1

Что же тогда по поводу бога, также предусмотренного задолго до того, как ты решил открыть его для себя? Бога, выдаваемого, как зерно земледельцу, чтобы тот прорастил его. Прилагаемого с чётко прописанной инструкцией. Бога, аккуратно упакованного по деталям в пакетики, сложенного в коробку и высланного по адресату, чтобы ты собрал его сам. Сотворил его себе таким, каким он задуман. Единственным, немножимым и неделимым. А каждое новое толкование — это новый бог. Новых богов своевременно не отследишь и не адаптируешь. Никому это не на руку. Мы вдруг обнаружили себя в той эпохе, когда даже крышку от кастрюли можно купить отдельно, потому что появились определённые стандарты диаметров и резьбы, которых не насчитать даже на пальцах одной руки. Никакого произвола и самовольности в изготовлении крышек. Да и вообще, в замыслах. В помыслах. Тотальная цензура, простодушно скрываемая за догмой самоцензуры. И это надёжно.

ucenik-6

А если что-то идёт не так, приходит он: чистый, беспорочный самозванец. Преисполненный веры юный лжепророк, не отпускающий из рук потёртую инструкцию по эксплуатации жизни. Он исключит любые импровизации и толкования. Он захочет вести за собой. Раздвигать моря на пути. Он найдёт затерявшуюся овцу и испробует на ней своё учение. Овца же готова верить, потому что стоит на краю пропасти, и все остальные собратья хотят её туда непременно скинуть. Потому что потерянной, больной овце не место на их цветущем, зелёном пастбище. С одной стороны её ожидает жёсткость и непреклонность импровизаторов с пастбища, с другой же стоит он, чистый, светлый самозванец, вычитывающий из инструкции следующий прописанный шаг.

Приручив одну овцу, он не остановится: ему этого станет мало. Он выдаёт себя за мессию, а дело его мелко и едва заметно. Надо брать выше. Самозванец терпелив и убедителен, а неуверенность общества настолько глубока, что оно едва ли может противостоять, не запинаясь то там, то тут. Не поддаваясь сомнениям. Он же стоит у двери и стучит: если кто услышит голос его и отворит дверь, войдёт он к нему и будет вечерять с ним.

Господь сказал, приложится. Но как же это понимать, самозванец? Приложится грех, от которого ты стараешься отгородить пастбище? Приложится порок, от которого ты хочешь всех поначалу избавить? Жажда наживы и похоть найдут своё применение? Значит всё это нужно всего лишь заслужить? Значит, всё приложится, но для начала это нужно просто отвергнуть, чтобы очиститься?.. Кто ты, самозванец? Назови своё имя.

И наступает хаос. Больная овца так и не излечивается, но проникается к лжепророку чувствами, которых не приемлет великая инструкция. И всё бы хорошо, если следовать одной лишь цензуре и вовремя остановить овцу. Но что делать, если сбои даёт самоцензура лжепророка? Если всё, что он клеймит и называет пороком, съедает его же самого изнутри? Что, если больная овца — отражение его собственных тайных желаний, против которых он восставал? Что, если и на греховном цветущем пастбище его сломят и совратят? Что, если он и есть порок, скрывающийся от себя самого?

ucenik-5

А еще страшнее для лжепророка: что, если на пастбище найдётся тот, кто, вдоволь наглотавшись сомнений, вдруг пробудится ото сна и пойдёт против всех: против бездействия своих, одолеваемых страхом незнания, против доверчивости блудной овцы. Против чистого и юного самозванца. И заявит, что что-то идёт не так. Что-то решительно идёт не так. Но если этот некто встал на пути самозванца — его нужно убрать. Если самый большой грех больной овцы — это лишь слабость, а желание любить помечено лжепророком как порочное ввиду своей необычной природы, — то и овцу нужно устранить. Скинуть с обрыва. Как же так получается — самые грешные (в глазах лжепророка) не имеют шанса на искупление? Они ему просто мешают. Да, получается, что мешают те, кому искупление больше всего, по мнению самозванца, нужно.

Но до чего же становится страшно при мысли, что именно «самые грешные» несут в себе больше света и надежды, чем целое огромное пастбище, которое не осмеливается остановить юного мессию, достучавшегося до них и привнёсшего в их дом хаос и смерть. А страшно, потому что всё это сделано строго по инструкции.

ucenik-7

«Ученик» / Россия, 2016. Режиссер: Кирилл Серебренников. В ролях: Виктория Исакова, Петр Скворцов, Александр Горчилин, Юлия Ауг, Александра Ревенко, Антон Васильев, Николай Рощин, Светлана Брагарник, Ирина Рудницкая, Марина Клещева.

 

День стянуло в петлю,
а вино простояло.
Откупорил бутылку. Мне было мало.

Я спустился в киоск
за грошовой добавкой.
Поднимаюсь — на полке скрутился Кафка.

За сквозящим окном
вспоминают поверья:
пролагали метро, откопали зверя.

Вот я, гипсокартон,
прижимаюсь к каркасу.
К моему вину подошло бы мясо.

Никого не жду.
Ни к кому не прошен.
Сам к себе незваный, ушёл под кожу.

День стянуло в петлю,
а у зверя кости
захрустели от пробуждённой злости.

Заберусь втихаря
на покатую крышу.
Свешу голову рядом с летучей мышью.

Ну и что, что время
звенит под ухом.
Мне его авральщина не по духу:

я сегодня с Кафкой
в едином лике
заглушаю один на двоих триггер.

 

Чудище

Собираюсь к тебе с незапамятных лет.
Все иду да иду, ускоряю шаг,
а потом пропущу запорошенный знак,
подверну ногу, слечу в кювет.

Не смотри на меня из моих же снов.
Потерпи немного, пока рассвет
заберёт твой призрачный силуэт,
что у створных мне видится маяков.

Выйду в море. Там, говорят, вчера
всплыло чудище метров аж в пятьдесят.
У него тоскливый телячий взгляд
и в боку кровоточащая дыра.

Я бы с чудищем лишь о тебе говорил,
потому что вы с ним вроде как сродни:
два подранка, сколько вас ни гони,
вы останетесь набираться сил.

Но однажды вывернешь ты рукав,
а в окне мороз притупил ножи.
Два подранка, сколько вас ни держи,
вы уйдёте, чуть сил набрав.

Это было весенней ночью, ночной весной:
все рубцы отпали тоске подстать.
Ты тогда сказала: не надо меня спасать, —
и сбежала по лестнице винтовой.

 

На границе

На границе моего города
начинается чернота.
Она нескончаема и пуста.
Даже сгинувшая звезда
разорвалась не в ней,
а за пазухой у Христа.
В черноту же и ворон
костей не заносит.

Нас не хватятся ночью,
не хватятся даже днём.
Собирайся. Уйдём.

На границе моего города
замыкается круг.
Все условности — дело рук
мало-мальски обученных слуг,
заедающих сном испуг.
Лютый враг, он ведь тоже
кому-то друг,
но по эту сторону опорочен.

Нас не хватятся ночью,
не хватятся даже днём.
Собирайся. Уйдём.

На границе моего города
развернулась дыра.
Стало вдруг очевидно — пора.
Мы уже не вчерашняя детвора
с позаросшего сорняком двора.
Все прицелы и прожектора
наведены только до обочин.

Нас не хватятся ночью,
не хватятся даже днём.
Собирайся. Уйдём.

На границе моего города —
запорошенные следы.
Бьёт метелью под дых
леденящий посланник беды.
Ходит слух, там такие, как я и ты
обращаются в прочерк…

Нас не хватятся ночью,
не хватятся даже днём.
Ничего не бойся. Уйдём.

 

Утро

Утро вяжет рукав от одной до другой остановки.
Ты к такому укладу со временем даже привык,
потому что в подземке карманник сработает ловко,
и навалится боком в вагоне понурый старик.

Затоскует студент о сворованном велосипеде,
потому что погасли минуты на стылом табло,
а трамвай на пути затрещал и уже не приедет:
у него прорезаются крылья, и спицы свело.

Распоров перекрёсток, на встречную вылетит креном,
завопит по заученной скорая в сотню сирен,
потому что однажды ведь с кем не бывает, наверно,
этих сбоев внезапных на ломанной линии вен.

Утро вяжет рукав от одной до другой остановки,
продвигаясь привычным маршрутом и без суеты,
потому что сегодня слетятся во все заголовки
жёлто-алые крылья трамвая и, может быть, ты.

 

Падай

Падай духом не где попало.
Падай духом в свою кровать,
чтобы в тёплое одеяло
завернувшись, лежать и ждать.

Пусть идёт мир за окнами крахом,
до конца ничего не узнав.
Падай духом под музыку Баха.
Падай громко, как Голиаф.

Город битою стеклотарой
прорывается за пальто.
Ходят дутые чегевары,
забегают тайком в лото.

Наворачивают фалафель
корлеоне и лютер кинг.
Кровоточит, скрутившись, авель.
За углом распевается стинг.

Город лопается по струнам.
Вот сейчас полоснёт по вискам.
Слышишь вопли от урны к урне?
Это участь его близка.

Падай духом от всех подальше.
Падай духом в свою кровать.
Если станет вдруг очень страшно,
незамеченным сможешь встать.

 

Нэни

Нэни сказала, что больше она не придёт.
Не напишет и не позвонит.
Может даже, куда-нибудь улетит,
где всё по-другому,
где ты — не то что бы дома,
но, прикипаешь, что ли, ко всему такому.
Где совсем не страшно
провожать старость.

Нэни, милая, что же мне от тебя осталось?
Ну же, говорит, этакая малость.
Стоит на пороге, уйти просится,
раньше была с проседью,
а теперь совсем белая.
Чемодан под углом, колёсики наготове.

Нэни почти сто лет.
Заправь рубашку, кричала вслед.
Выгораживала перед отцом.
Говорила: пустяк, вырастет молодцом.
Я усаживаюсь вровень
лицом к лицу
у самого её изголовья,
и она мне всё дальше кажется —
вниз по ступенькам
полупризрачная странница.
Нэни катит свой чемодан по улице.
Думаю: до станции не заблудится ли?..

Вот сорвусь, что-нибудь наделаю,
и рубашку не так надену я.
Всё равно ведь уйти попросится.

Раньше Нэни была с проседью,
а теперь совсем белая.

 

За моим окном падают такие огромные листья, и пролетают они так близко, что порой кажется — не люди ли бросаются с высоты… Я осторожно сдвигаю занавес и смотрю на их иссохшие тела, изгибающиеся налету в переменчивом потоке ветра. Их сносит из стороны в сторону, изматывая и раздирая. У них хриплый и похрустывающий смех. Такие неприкаянные, налетают они друг на друга, разделяя своё умирание в единственном и последнем кружении. А потом они ложатся на стылую землю, ещё немного подёргиваясь. Но улыбки их вскоре выцветают, а рты застывают, не испустив последнего крика, рождённого от внезапного осознания жизни — такой огромной и настоящей — за секунду до её конца. Никто не спешит жить так, как захотели вдруг они, сорвавшиеся с высоты, — засучив рукава и не щадя сил.